Часть 1

"Вы помните яблоко из Библии, которое Адам съел в Раю? А знаете, что было в этом яблоке? Логика. Логика и всякое познание. Больше там ничего не было… главное — это, чтобы человека стошнило этим яблоком, если, конечно, хочешь увидеть вещи как они есть.
Мне было шесть лет, когда я вдруг понял, что все вокруг — это Бог. Моя сестренка пила молоко, и, вдруг я понял, что она — Бог, и молоко — Бог, и все, что она делала, это переливала одного Бога в другого".
Дж. Д. Сэлинджер. «Тэдди».

ПРОЛОГ
Занесло нас туда впервые почти случайно, хотя в случайности я давно не верю… Три года назад мы снимали в Эфиопии документальный сериал «Черный лев» для РЕН-ТВ. Когда мы оказались почти на границе с Суданом, наш друг и проводник Фереу указал на перевал над бескрайней саванной, покрытой зонтичными акациями, и сказал: «Там живут люди Сурма. Их женщины режут губу, а мужчины бьются на палках. Булатович вроде туда добирался, заедем?» И мы заехали.
Тогда, впервые оказавшись среди этих людей, мы ощущали нечто такое, что я бы назвал так: глобальная непонятка с примесью тревоги.
Все, с чем нам пришлось столкнуться, когда мы впервые пришли в эти земли, шокировало, но одновременно заинтриговало. Что (или кто) заставляет молодых привлекательных девушек обезображивать лица, выдирая нижние зубы и прорезая губу? Почему тысячи воинов каждый год сходятся в кровавых разборках и бьются на палках, зачастую насмерть? Как случилось, что все поголовно вооружены автоматами Калашникова? Непонятно.
Впечатления от любого путешествия, как правило, постепенно отстаиваются и «фильтруются». Вернувшись в Москву и немного придя в себя, мы вдруг поняли, что тайна, неразгаданная загадка жизни сурмы затмили шок, тревогу и страх — первые сильные впечатления от этого «затерянного мира». Мы еще спорили, пытаясь привести впечатления в некое равновесие, но уже понимали: надо ехать. Каждый раз, когда я покидал эти места, какой-то внутренний голос нашептывал: «а ведь ты сюда еще вернешься». И пока ни разу не соврал.
Случилось так, что судьба свела нас с этими людьми значительно плотнее, чем мы могли предполагать первоначально. На протяжении трех лет, порой не вылезая из «заповедной зоны» по два месяца, мы жили их жизнью, делили с ними кров и хлеб, радовались их победам на битвах, вместе с ними прятались в кустарнике во время набегов враждебного племени Буми, прижимаясь к земле во время перестрелок. Вместе страдали от малярии, вместе переживали утраты.
Мы с Леней Кругловым снимали документальный фильм о людях Сурмы — «Донга, или Почему мы воюем». Это — де-факто. На другом же, более глубинном уровне мы, незаметно для себя, менялись. Внешность, а особенно манеры сури (так называют сами себя люди Сурмы) вначале казались мне слишком резкими, порывистыми, даже отталкивающими. Сейчас они представляются просто динамичными. Говор, в особенности у женщин, удивительно певучий. Герои фильма стали нашими друзьями. Сюр и хаос, царящий вокруг, превратились для нас (со временем) в нормальный ритм жизни. Отсутствие логики обернулось простором импровизации. Непредсказуемость воспитывала «самурайскую» готовность к любым, даже самым непредвиденным, обстоятельствам.
За это время произошла серьезная эволюция отношений между нами и Сурмой. Мы, что называется, прикипели к этим людям — бескомпромиссным, жестким, но наделенным невероятным чувством внутренней свободы. Нас стало тянуть в эти места. Вплоть до того, что психологическая адаптация в Москве, по возвращению, происходила мучительно. Слишком многое вокруг стало казаться излишне рациональным и ненужным. Друзья, по крайней мере, многие из них, не понимали и не разделяли нашего «увлечения». В целом их отношение к нему было таким: чего вы там третий год сидите среди этих голых дикарей с «калашами»? Сначала это вызывало во мне негодование. Потом я подумал, что они по-своему правы. А позже я прочитал в дневниках Миклухо-Маклая: «на мою долю выпало редкое счастье — жить среди людей, не причастных ни к какой цивилизации».

Съемки фильма «ДОНГА»
Осень 2004

Палки со свистом рассекают воздух. Сухой треск ударов и гортанные выкрики. Прямо передо мной громоздятся черные спины, лоснящиеся от пота. Пытаюсь пробраться в центр круга, пролезаю ужом и выскакиваю на открытое пространство. Моими глазами стала камера. Под ребра больно уткнулся приклад «калаша» моего соседа. Это все не важно. В объективе — крупно — черный бритый череп, густо залитый кровью.

Лаконичное определение САГНЕ дать невозможно или почти невозможно. От первых стычек с Буми и до недавнего внедрения автомата Калашникова донга была единственным инструментом выяснения отношений. Но, прежде всего, САГНЕ — это такое сконцентрированное пространство для социальной карьеры мужчины Сури. Само понятие мужественности в племени неотделимо от САГНЕ. Внешним атрибутом ее является фаллический символ — «гебе», которым увенчана каждая донга. В языке сури есть особое слово «лойя». Оно имеет двоякий смысл. Первое значение — лиса. Второе — мужчина, который не бьется на САГНЕ.

10.09 — пятница
Аддис Абеба (столица Эфиопии) — Джимма (столица Каффы, «африканского Тибета»).
«С новым годом!» — «Melkam l? Addis Ahmet» говорят вокруг. Наши друзья Фереу и Меркап провожают нас и сообщают, что Эфиопия, единственная в мире, до сих пор живет по Юлианскому календарю. В канун нового (1997!) года повсюду ставят и жгут костры в виде стогов хвороста, похожих на индейские вигвамы, скот и птица продаются особенно бойко.
Как напутствие звучит история Меркапа о сомалийском капитане Дауде Доку, который 11 лет издевался над ним, Фереу и другими военнопленными в лагерях Сомали. Потом, когда затяжная война закончилась, он оказался на востоке Эфиопии. Бывшие узники, опознав его, хотели было разорвать его на куски, но Меркап приютил всю его семью у себя дома, помог получить статус беженцев и уехать в Данию. Глубина покаяния бывшего злодея отразилась в его письмах из Европы на родину. Месть никогда не искоренит зло в душе человека, у доброты же есть шанс.
Путь наш лежит через Каффу — африканский Тибет — на юго-запад страны, к самой границе с Суданом.

Каффа — родина кофе. Отсюда, собственно, и само название напитка. Легенда гласит, что пастушок Асфау заметил, что его коз, обычно безмятежно пощипывающих травку в холмах Джиммы, будто подменили: они носятся как угорелые и оглушительно блеют. Оказалось, что козы повадились обгладывать кусты, покрытые мелкими зелеными и красными ягодами. Асфау нарвал их и принес в деревню. Там их заварили и попробовали отвар. Вкус понравился, а еще больше — необыкновенная бодрость, даже эйфория, которую испытали все селяне, отведавшие кофе. Так был изобретен этот напиток.

Нас всюду узнают — третий раз мы едем в Сурму, на сей раз, похоже, надолго… Как нас там встретят? Что творится в этом неспокойном краю? По слухам, дождей на юге было мало, урожай плохой — битвы начались только в конце августа…
Чтивом мы вооружены — Сэлинджер и Карл Густавович Юнг.

11.09 — суббота
Джимма — Дима
Еще день езды, и мы почти на границе с Суданом. Ландшафт быстро меняется: еще утром мы продирались сквозь густую чащу, а сейчас вокруг нас саванна, покрытая редкими зонтичными акациями. В Судане уже 20 лет идет война за нефть, оттуда непрерывном потоком идет оружие, — поэтому здесь вооружены все взрослые мужчины поголовно.
Поселок Дима — это лагерь беженцев плюс три примыкающие к нему улицы с постоялыми дворами и лавчонками, забиты ширпотребом и фруктами. В лагере — замес беженцев из Судана и Гамбеллы. Вокруг — племена Нуэр, Ануак, Динка, Дизи, Сурма, Амхара. Автомат Калашникова на языках всех здешних племен зовется «Клач». Сури называют его более ласково — «Люща». Здесь начинается «зона» — их заповедные территории. Уже чувствуется близость этого иного, неподконтрольного государственности мира.
Ночуем на постоялом дворе в каморках с фанерными перегородками. Небо усыпано неправдоподобно крупными звездами, млечный путь — как след от самолета.

12.09 — воскресенье
Дима — Тум — Тулгит — Кибиш
«Прививка»
Едва въехав в «зону», мы поравнялись с группой воинов Сурмы, которые делили мясо. Тушу только что освежевали, и определить, что за животное попало под пулю, было сложно. Сурики, как это всегда бывает в тот редкий момент, когда в поле зрения возникает турумбель , быстро оставили дележ и облепили джип. Кто-то сразу стал исследовать свою физиономию в боковом зеркале, кто-то проверял лобовое стекло на прочность прикладом автомата, кто-то ритмично барабанил по крыше. Остальные пытались залезть в машину через открытые окна. Мы, несомненно, имели большой успех. Причем, несмотря на весь этот совершенно чудовищный нахрап, никакой агрессии не ощущалось.
Дорога здесь читается с трудом, — колея порой исчезает в колючих зарослях. К тому же Мулугета, наш водитель, в этих местах впервые. Оценив обстановку, мы приходим к компромиссу — одного из них мы подвезем, заодно он подскажет дорогу. На заднее сиденье радостно залезает рослый юноша с огромными сверкающими глазами. Мы знакомимся, зовут его Каркару. Мы едем в Тум, а его деревня как раз по дороге. Сообщаем, что были здесь в прошлом году, называем имена друзей, но замечаем, что мысли его далеко. Он, рассеянно улыбаясь, вертит головой и смотрит по сторонам, переводя взгляд с вьющейся под колесами дороги на далекий горизонт. Он очарован скоростью и плавностью движения автомобиля, он плывет над саванной, он счастлив… Через десять минут показалась его деревня, он вышел, попрощался, и уже было собрался уходить, но, будто забыв что-то в машине, снова открыл дверь. «Дайте двести», — говорит. Мы удивляемся: «Почему?» Он думает секунду, потом заявляет: «не важно, считайте, я вам дорогу показал». Мы смеемся, всерьез его не воспринимаем. Даже если закрыть глаза на то, что это мы согласились его подвезти, за такую услугу платят не больше трех быр. Сначала со смехом, потом с раздражением, переходящим в тревогу, и, наконец, с плохо скрываемым страхом мы пытались отстоять свою правоту. Увы, это было ошибкой, — мы торговались, а значит, признали оказанную услугу. Последний аргумент Каркару — просунутый в открытое переднее окно ствол — явно указал, что сила не на нашей стороне. Мулугета, на старинный абиссинский манер, стал осыпать его руку поцелуями, выражая лояльность и умоляя снизить цену и отпустить нас. Каркару неохотно смилостивился, взял шестьдесят быр и убрал свой «Клач».
Мы ехали дальше в Тум, обуреваемые противоречивыми мыслями. Прошел год, с тех пор как мы уехали из этих мест. Мне вспомнилось, как перед битвой мы вповалку спали на шершавых шкурах вместе с воинами Сурмы, а на утро вместе шли на САГНЕ. И страха не было. Повстречался бы нам Каркару тогда, год назад, уверен, все было бы иначе. И дело ведь не в Каркару, а в нас самих. Видать, отвыкли мы от здешних правил. Давай считать это прививкой, — прервал мои размышления Леня. Мулугета сидел за рулем в полной прострации.
По прибытию в Тум выяснилось, что Тесфайе, проводник из племени Дизи, с которым Леня, Фереу и наш переводчик Чаги в прошлом году шли 12 дней к реке Омо, убит. Он окучивал кукурузу на своем крохотном наделе, когда к нему пришли Сури. Они недолго спорили о чем-то. Слово за слово, вдруг вспомнились какие-то былые обиды, и его застрелили. Это все, что нам удалось узнать от брата Тесфайе.
Мы пообедали щуро — подливой из бобов и, выяснив, сколько следует платить в день погонщику мула, двинулись дальше.
Трехдневный автопробег близился к логическому завершению. Миновав селение Тулгит, наш турумбель, хрипя и отплевываясь красноземом, вскарабкался на перевал. У меня даже дух захватило. Далеко под нами простиралась долина реки Кибиш — сердце нашего «затерянного мира». На желто-зеленом фоне саванны выделялись темные точки — кровли соломенных хижин Сурмы. Над поселком возвышалась гора Курум, которую мы прозвали Наутилус — так она похожа очертаниями на подводную лодку. Здесь, на перевале, мы сняли первые планы фильма «Донга».
В сумерках приехали в Кибиш. Как и в прошлом году, базовый лагерь пришлось разбить на территории полицейского участка, огороженного неким подобием частокола из толстых корявых палок. Палатку свою я поставил под огромным деревом. Ветви его выросли из кроны как бы по кругу на многие метры и, переплетаясь между собой почти параллельно земле, образовали купол весьма причудливой формы. При этом мелкие листья тени почти не давали. У меня всегда было ощущение, что это дерево живет какой-то своей, автономной жизнью, держась особняком от своих соседей.
В полной темноте идем через темный пустынный поселок к реке искупаться, и, вдруг нам навстречу шаги:
— Стой, кто идет?!
Идентифицируемся, осветив свои лица фонариком.
— Бар Натуй, Бар Чарки, чали! — голос ужасно знакомый. Из темноты выплыл силуэт. Неужели?! Точно, это Арипула. Добрый знак — первым встречным оказался сам Арипула, наш друг, проводник в этом затерянном мире и главный герой фильма «Донга».

Имя «Арипула» означает «Черный Бык с Белым Пятном». Это высокий, средних лет человек, атлетического телосложения. Голова его покрыта шрамами. Дружба наша началась два года назад, когда он привел нас в свою деревню Кидоулуй, дал пищу и кров. Трудно было не заметить, насколько колоритен и интересен этот человек, в том числе и как герой фильма. Не будучи старейшиной племени, Арипула, тем не менее, пользовался огромным уважением у людей Сурма и Дизи. Он был признанным бойцом, — 401 раз он побеждал на САГНЕ, 401 раз его, как победителя, водружали на передвижной пьедестал из боевых палок (донга) и, танцуя и распевая боевые гимны, проносили через поле боя. Но это не все. Арипула был хорошим оратором, он владел искусством убеждать. Он был спокоен, нетороплив, жесток и предельно конкретен в переговорах и решении вопросов, но в тоже время добродушен, порой как-то по-детски. Чувство юмора не изменяло ему, — он понимал наши шутки, а мы, как правило, понимали его.

Мы радостно обнялись, приветствуя друг друга, и немедленно начали обмениваться новостями. Главная новость Арипулы неожиданно появилась из-за кустов — девятимесячный младенец таращил глазенки из-за спины матери, юной Нгаранджи. Неподалеку от места, где она рожала его, случился камнепад, поэтому ребенку дали имя Барбена, что означает «камень».
Все сурмические имена имеют два основных вида происхождения: либо они связаны с внешними атрибутами и окрасом скота (белый хвост, красный бык), либо с событиями при рождении ребенка (Баркоши — лес, Нгакоши — роща). Бар — приставка к мужскому имени, Нга — к женскому.

Осторожно интересуемся у Арипулы, не ожидается ли случайно в ближайшем будущем Сагне. «А как же! — радостно говорит Арипула, — уже скоро. Будет большая битва. Осталось …» — он раскрывает две огромные пятерни перед нашими глазами, показывая, сколько дней осталось до САГНЕ, и, немного подумав, загибает один палец. Осталось девять дней!

13.09 — понедельник
Кибиш — Тулгит — Кибиш
8 дней до САГНЕ

Первый оседлый день в Сурме. Раскачиваемся. Завтрак у Нгаранджи. Дана — обжигающе горячая плотная масса из обжаренной кукурузной муки, вроде мамалыги. Чинуй — мелкие тушеные капустные кочанчики, нечто среднее между брокколи и брюссельской капустой. Все это запиваем гессо — густой брагой из сорго, не столько хмельной, сколько питательной. Случись неурожай, — и гессо станет едой. Расспрашиваем Арипулу, как первая жена ладит со второй. Оказывается, вполне ладят. А если начинают не ладить, Арипула их поколачивает. За пьянство тоже бьет. Правда, это касается в основном старшей жены, младшая пока не позволяет себе лишнего.
Наш водитель Мулугета оказался очень смиренным парнем, он впервые в Сурме, и все здесь для него в диковинку. Он даже не торопится обратно в столицу. Вечером звоним по «спутнику» в Москву, там и не представить себе не могут, что здесь происходит.

14.09 — вторник
Кибиш
7 дней до САГНЕ

С 3 утра non-stop зарядил дождь. Палатку заливает, лежать мокро и зябко. Чтобы взбодриться, решили пробежаться через поселок на речку. Там всегда полно народу. Дети и мужчины купаются, женщины и полицейские стирают одежду. И те, и другие, лежа ничком, пьют воду из родника, бьющего из лунки в пологом берегу.
Одни пришли из окрестных деревушек за водой, другие — медленно бредут через реку вброд, унося на головах поклажу, завернутую в рулоны коровьих шкур. Одни с детьми за спиной, другие с автоматами наперевес. Купаемся и мы. Мыло мгновенно становится достоянием всех, кто у реки. Наконец дождь кончается. Искупавшись, возвращаемся на завтрак, в окружении горланящей песни детворы. Вспоминается прошлый год, ночь в деревне Кидоулуй . Звонкая, чистая трель детского хора. Одна песня запомнилась особенно, называлась она «Багидонга». Каждый раз, когда куплет сменялся припевом, часть ребятишек затихала, а другая, наоборот, выдавала форте. Звук плавно и в то же время неожиданно динамично, как бы по нарастающей, переливался из одного пространства в другое.
Харчевня, где нас кормили все это время, — своего рода «социальный эпицентр» поселка, — с моей легкой руки получила название «Инат бэт», в переводе с амхарского на международный — «Мама-хаус». Парадом там командовала немолодая женщина из соседнего племени Дизи — строгая, но очень добрая, чрезвычайно хозяйственная и обстоятельная. Обращались к ней все не по имени, а просто «Инат» — «маманя».

Харчевня эта (между собой мы называли ее шалманом) представляла собой идеально круглую, большую глинобитную хижину (в Эфиопии их называют Тукуль), стены которой не превышали человеческого роста. Все остальное — уходящий ввысь купол толстой соломенной кровли, подпертой крест-накрест деревянными балками. Пол земляной. Вдоль стены по кругу тянулись скамьи, столь близко к земле, что сидеть приходилось почти на корточках. По углам — такие же низкие, грубо сколоченные столы. Двери нет, — впрочем, как у любого здешнего жилища, — за ненадобностью, — просто вход. Пищу готовили во дворе на огне. Мы любили наблюдать, как пекут инджэру — кисловатые серые пористые лепешки из тэфовой муки . Огромный круглый противень заливали наподобие омлета полужидкой мучной массой. Здесь же рубили, жарили и тушили козлятину. В соседнем флигельке гнали 45-градусный араке и приготовляли знаменитый тадж — медовуху, воспетую еще в сказаниях о царице Савской, легкую и душистую на вкус, по эффекту превосходящую шампанское. Любую трапезу мы разделяли с друзьями — героями нашего фильма, их семьями и друзьями их семей. За столом собиралось от 6 до 15 человек, а от стола к столу кочевало еще несколько, пощипывая инджэру и загребая в нее подливу, а если повезет, то и куски козлятины. Одно слово — общинники. Шумагилле (старейшины) пищу принимали степенно, за разговором, молодежь же, вечно недоедающая, старалась побыстрее урвать лакомый кусочек побольше, за что и получала сполна затрещин. Сердобольная Инат, наблюдая за всем этим, как правило, приходила к выводу, что нас с Леней объедают, и редко бывала не права. Поэтому, по доброте душевной, она всегда старалась нас подкормить — подкладывала добавки, отпихивая локтями наглый сурмический молодняк.

Поскольку под утренним дождем мы все-таки успели продрогнуть и имели жалкий вид, добрая Инат укутала нас одеялами. Завтрак из козлятины, обильно сдабриваемый таджем, затянулся часа на три. Мы изобрели десерт: инджэра с нефильтрованным диким медом . Десерт такой вызвал искреннее удивление сотрапезников, — для них это было то же самое, что для нас — селедка с вареньем. Вокруг завязалась беседа, рекой полился тадж и зазвучал удивительно певучий говор женщин Сурмы. Мы с Леней уже решили, что фильм обязательно будет на их языке. Ограничимся субтитрами.
Мулугета, наш водитель, застрял минимум до завтра — дорога размыта, на перевал не заехать. Вернулись в лагерь. Там, оказывается, уже забили корову. Два десятка вооруженных голых человек сидят в круг на застеленных листьями камнях и дербанят мясо прямо с костра. Отведал, впечатляет. Я пишу эти строки, а у меня за спиной 5 автоматчиков с резаными ушами раздирают печеную коровью голову. Один из них вышибает из кости мозг на булыжник и слизывает его с камня. Все вокруг постоянно напоминает о том, что мы «в гостях у предков». Вновь обсуждаем съемки фильма. Наши пожелания снять роды и похороны вызывают шумный протест; ухаживание за женщиной — одобрение.
Мелкий дождь, температура около 20 градусов, но для Сурмы это холодно, и все поражены, что мы сидим в одних шортах: сами они кутаются кто во что горазд.

15.09 — среда
Кибиш
6 дней до САГНЕ

Поутру в лагерь пришел Олекоро («Черный Бык») — долговязый и крепкий старик. Бесспорный авторитет в племени, он считается знатоком легенд и преданий Сурмы. Мы уговорились выставить ему араке и записать с его слов несколько историй. Камера установлена, и Олекоро начинает свой рассказ о кланах Сурма и династии вождей:
«У нас есть три клана — Тырма, Чай и Бале. Еще за рекой живут Мурси, они, как и мы, бьются на палках, и их женщины тоже режут губу и вставляют бургуй , но они — не Сурма» По ходу рассказа он потягивает напиток. «Мы, Чай — говорит он, ударяя себя в грудь наподобие Кинг-Конга, — здесь, в Кибише, и Тырма, там, в Тулгите, — указывает он на перевал, — говорим на языке сури и дружим. У Бале свой язык, мы его не понимаем. Долотэ — вождь клана Чай. Когда Долотэ умирает, вождем становится его старший сын. „Долотэ“ значит „черепаха“. Сури знают: убьешь черепаху — обрушится небо…» Как обрушится небо? Почему именно черепаха? Увы, больше ничего членораздельного Олекоро произнести не может. Араке затуманила его сознание, и он, слегка покачиваясь, заплетающейся походкой двинулся в поселок.
Я вспомнил, как в прошлом году мы шли гуськом по узкой тропинке, среди высоченных кукурузных стеблей, и наткнулись на старика в видавшей виды шляпе цвета хаки. В руке у него был посох с рогулькой, который он держал торжественно, как трезубец. Его окружала небольшая группа воинов. «Долотэ» — донеслось откуда-то сзади. Поприветствовав каждого из нас долгим рукопожатием, приговаривая при этом «чали-чали», он поднял правую руку над головой и, закатив глаза, сипло и нараспев воскликнул: «Анкесе туму!» — «На все Божья воля!».
Еще вспомнилось, как поначалу мурашки шли по коже при виде разрезанных и оттянутых губ у женщин, свисающих изо рта, как толстенные вермишелины. Потом, конечно, мы слегка пообвыклись, хотя, честно говоря, привыкнуть к этому зрелищу сложно.

Каждая девушка на выданье проходит подобную экзекуцию. Еще до первого появления в Сурме я слышал от этнографов, что первопричиной этого явления, как они считают, было рабство. То есть, чтобы женщин не угоняли в рабство, их попросту уродовали. Мы не раз спрашивали об этом у Сури, и, в конце концов, эта версия отпала. Ответом, на вопрос, зачем резать губу, служило общебытующее мнение мужчин: во-первых, это красиво, во-вторых, таков обычай — а как же иначе? Женщины, как правило, уходили от ответа. Проводим параллель с повсеместным в Восточной Африке женским обрезанием. Очевидно, изначально эти обычаи имели одну и ту же цель — унизить плоть, уменьшить чувственность женщины, столь высокую у африканок. Акцент от флирта и секса смещается в сторону брака и материнства. Деревянный или глиняный диск — бургуй — вставляется в губу вскоре после разрезания и с течением времени заменяется другим, большего диаметра, и так, пока губа не достигнет предела своей эластичности. От размера бургуя, в частности, зависит цена выкупа невесты. Средний бургуй — величиной с чайное блюдце. Но порой нам попадались и такие, что размером были с метательный диск. За такую красавицу полагается не 30 коров, а сорок, и еще два «калаша» в придачу. Разрезанная и оттянутая губа без диска уродливо свисает и болтается ниже подбородка женщины, когда же она вставляет бургуй, возникает, хотя и странное, но все-таки ощущение некоторой эстетической целостности. Появиться перед гостями, на сходке, битве, поминках, а также принести мужчине пищу женщина может только «одев» бургуй, т. е., принарядившись. Разрезание губы называется «сигаро», и девушка, когда режет губу, год сидит дома. Происходит это, когда девушка уже просватана.

Солнце уже высоко. Полуденный зной — за 40. С 11 до 15 съемок нет — на лицах, и без того черных, густые тени. Вокруг все белесое от солнца. Часы эти мы обычно проводим в лагере за разбором полетов, дневниками и книгами. Леня в своем гамаке (подарок перуанских военных), я — под любимым деревом.
Когда жара немного спадает, выдвигаемся в поселок, замешкавшись на секунду: не закрыть ли нам палатки. Закрыть? А зачем? Не припоминается, чтобы у нас хоть что-нибудь стянули, хотя скарб наш никогда никто не сторожил. Что ценят в племени? Мужественность и силу. Этого у нас не отнять, — скромно рассудили мы с Леней. Воровство не есть признак ни того, ни другого. Оно здесь слывет занятием унизительным. А вот отнять что-либо силой — почетно. Например, угнать скот у соседей-врагов буми — святое дело. Идем в шалман в надежде поговорить о нашем фильме с его главными героями — Арипулой, Атикоре и Бар-Ання. Там царит Бахус, — иначе говоря, бухалово в разгаре, и в центре его — знаток местного фольклора Олекоро.
За час до темноты полицейские палками разгоняют шумную пьяную шоблу. Влияние власти здесь заметно усилилось по сравнению с прошлым годом. Авторитетов, правда, не трогают. Арипула, например, сидит спокойно, — попробуй его разгони!
По пути в лагерь встречаем Лемурей и Бараду — юных красавиц из деревни Кидоулуй. У них весьма колоритная внешность и звонкие голоса. Лицо Лемурей необычайно выразительно, а взгляд какой-то особенно серьезный и вдумчивый. Кажется, она знает что-то такое, чего ты не понимаешь, и никогда не поймешь. Эти девушки пока не помышляют о замужестве, и губы у них в порядке (с нашей точки зрения). В ушах — серьги в виде деревянных дисков, покрытых резьбой с изображением диких животных, и множество колечек из медной проволоки. Плечи, руки и грудь покрыты зернистыми узорами скарринга (шрамирования) . С Лемурей и Бараду мы познакомились и сдружились в прошлом году. Они кормили нас завтраком и охотно помогали таскать аппаратуру. Благодаря своему обаянию и экспрессии, они стали героинями документального сериала «Черный лев». На этот раз мы привезли их фотографии, и они долго разглядывали их, стоя в плотной толпе подружек.

16.09 — четверг
Кибиш
5 дней до САГНЕ

Снимаем исход скота. На языке Сурмы это зовется «зигано». Обнаженные юноши, свистя и покрикивая, гонят тучные стада на перевал. По всей долине раздается гулкое и протяжное мычание. Арипула устраивается поудобнее и рассказывает:
«Когда-то Буми и Сури жили вместе и держали общий скот. Как-то Буми украл у Сури козла, и на вопрос, зачем он это сделал, ответить не смог. Тогда началась битва на ножах и палках. Буми выгнали нас с плодородных и богатых солончаками земель. С тех пор между нами война за пастбища и скот. С тех пор мы угоняем друг у друга коров, а в Диме меняем их на «клач». 20 лет назад Тырма, Чай, Бале, Дизи, Мурси — все наши — собрались вместе против Буми. Буми были лучше вооружены, и много полегло и наших, и Буми. К Кибишу с тех пор гоним скот только на солончаки. С Буми у нас закон один — стреляй первым. Не то убьют тебя».
Под вечер жара спала, и мы решили пробежаться к речке. Каждая пробежка трусцой через поселок превращается в массовый забег, — десятки ребятишек несутся рядом, смеясь и улюлюкая, обезьянничают, повторяя каждое наше движение.
За ужином застаем Олекоро, уже слегка навеселе, он с упоением разглагольствует о том, что душа у Сури — в животе.
Воспользовавшись его разговорчивостью, пытаемся выведать продолжение легенды Сурма про черепаху и вождя Долотэ. Олекоро напускает на себя чрезвычайную важность и рассказывает нам примерно следующее:
«История короля Сурмы, Долотэ, передается из поколения в поколение. Королевская семья в древности могла говорить с черепахами. Черепаха является священной, с ее помощью можно вызвать дождь. Увидеть большую черепаху равнозначно тому, что увидеть „молдоя“ — это огромное змеевидное чудовище, многоцветное, с огромными глазами. В горах иногда можно увидеть его след, похожий на след огромной змеи. Молдой живет в реках и прочих водоемах, он невидим, как ветер, но нас он видит всегда, и сам показывается, только если хочет убить нас. Король Долотэ, как и Молдой, может убить человека с помощью дурного глаза. Династия Долотэ имеет шесть поколений…»
Немного помолчав, Олекоро развивает свою версию мироздания:
«Бог спустил людей на землю по веревке и дал им камень — чтобы молоть зерно. Солнце — это жизнь, оно выходит утром из дома. Если оно сменит дом, будет голод. Солнце — сын Бога. Луна — тоже дитя Бога, но не знаю, сын или дочь. Молодой месяц — дитя, потом он растет и становится взрослым. Иногда луна исчезает в небесах на несколько часов. Затем месяц стареет, тогда он уменьшается, и, в конце концов, умирает и рождается вновь. Есть две большие звезды, их зовут Тодей. Если они не восходят, быть беде».
На этом, к сожалению, рассказ Олекоро прерывается: старик спит. Да и нам самим уже пора на покой.
Мы уже заметно втянулись в местный режим. Темнеет в 6, светает в 6 — по нашим часам. По здешнему — в 0 и в 12. Довольно логично. 0 часов — начало светового дня.

17.09 — пятница
Кибиш
4 дня до САГНЕ

Словарь сурмы не превышает полутора тысяч слов. Зато язык их чрезвычайно богат жестами. По нашей просьбе Арипула демонстрирует и комментирует самые важные. Мы благоговейно внемлем и фиксируем, как выражается Леня, «на цифровые видеоносители».

Полусогнутым указательным пальцем резко провести справа налево по губам, одновременно выдувая воздух — это означает «убит, умер, мертв». Указательный палец меж зубов, как бы прикушен, ладонь от себя, затем потряти рукой, будто снимая боль от укуса — «я на тебя зол (зуб имею)».
Оттянутое указательным пальцем нижнее веко (в Европе так иногда обозначают вранье) — угроза, «я тебе покажу, где раки зимуют».
Фаланги согнутых пальцев прижаты к губам, ладонью к себе. Выдувая воздух, резко отвести руку вперед (типа воздушного поцелуя) — «ложь».
Вытянутая рука с указательным пальцем в направлении собеседника (голова при этом наклонена в сторону руки так, что ухо почти касается плеча) — «ты не прав».
Сжатые в кулаки руки хлопают друг об друга основанием ладони — это число 10. Два раза — соответственно, 20.
Помнится, оказавшись в Сурме впервые, я шел по деревне, навстречу мне из хижины выскочила девушка и, изобразив это самый жест, повела головой в сторону жилища. Видимо, в силу своей испорченности, я вообразил невесть что, но мне быстро втолковали, что она хотела мне продать какую-то рухлядь за 20 быр. Вообще исчисление у Сурмы похоже на французское: по-французски 80 — четырежды 20, у сурмы тоже. Все круглые числа больше 30 измеряют двадцатками.
Поднятая высоко над головой рука, слегка повернутая ладонью к себе — «Анкесетуму» — «с Богом». Взмах руки от себя сверху вниз — «иди сюда» (у нас скорее будет воспринят как «да ну тебя»). Взмах руки снизу вверх — «уходи», или вопрос — «уходишь?» Хлопок ладонью в грудь и взмах снизу вверх — «я ухожу». Указание ладонью на собеседника, хлопок руки себе в грудь и взмах руки снизу вверх — «пойдем со мной». Любое направление, а также ответ жестом на вопросы «где?» и «куда?» дается вытянутыми и сложенными в трубочку губами, с соответственным поворотом головы. Ни рукой, ни указательным пальцем направление не указывается.
Утомившись обучать нас языку жестов, Арипула начал рассказывать «о времени и о себе». С малолетства он присматривал за дядькиным козьим стадом и ходил смотреть, как бьются на САГНЕ. Первая его битва случилась, когда ему было около тринадцати лет . Одного за другим он победил двух соперников, и дядя на радостях дал залп из автомата. Шло время, Арипула выигрывал бой за боем. У него за плечами было уже 140 побед, когда он увидел Нгатюрту. Она была молода и хороша собой. Арипула стал ухаживать за ней, и как-то раз она дала ему на битву оберег. К тому времени у Арипулы было уже 90 коров, большинство из них он угнал у Буми. 35 голов и автомат в придачу он отдал отцу Нгатюр