В Сурме дверей нет, и никогда не было — за ненадобностью. Утром мы отправились снимать, как Арипула выбирает подарки для жен. Вдоль центральной улицы Мизантафари тянутся бесконечные лавчонки и развалы. Арипула шел медленно, долго осматривал велосипеды, наконец, выбрал для Нгатюрты большой блестящий казан из нержавейки. Прикупив еще кое-что необходимое, мы все отправились восвояси — в Кибиш. Из Мизантафари в Диму ехали на пикапчике Уорке, набившись в кузов, как сельди в бочке.
В Диме мы попытались заночевать в захолустном постоялом дворе, где стены были как бумажные, и всю ночь гремела музыка. В общем, это было все равно, что поставить палатку прямо посреди танцпола и попытаться заснуть. Пришлось выйти к людям и присоединиться к общему веселью.

29.09 — среда
Восьмой день в ожидании САГНЕ.
Еще один мучительный переезд Дима — Кибиш.
Когда мы были в Мизане, мирном местечке, с некоторым количеством т. н. «признаков цивилизации», Арипула как-то быстро скис, но, стоило нам въехать на неспокойные земли Сурма, он тут же воспрял духом, расправил плечи.
Кибиш. Наконец-то дома! После такого «увольнения» можно смело в отпуск. Парочка переездов в кузове пикапчика Уорке — все равно что дня четыре провести на серфе или на татами. Болят мышцы, о существовании которых и не подозревал.

30.09 — четверг
Девятый день в ожидании САГНЕ.
С утра отправляемся в Кидоулуй снимать «возвращение блудного Арипулы». По дороге Арипула рассказывает, продираясь сквозь высоченные кукурузные стебли, как давным-давно Сури не знали земледелия и все злаки отнимали у соседних Дизи, которые испокон веков были земледельцами. Но потом поняли, что, если выращивать самим, получится больше. Так Сури тоже стали земледельцами.
Приходим в деревню, и старшая дочь Арипулы, Нгатаги («Луна»), получает обновку — плед-фотай, а Нгатюрта («Семья») — купленный в Мизане котелок. Арипула подарки вручает угрюмо и как бы нехотя. Потом все сидят в хижине на высушенных коровьих шкурах или прямо на земле и смотрятся в блестящий котел, как в зеркало. Вокруг дети с вымазанными мелом лицами, похожие на мимов. Старухи курят трубки, не снимая бургуй, и укачивают младенцев.

01.10 — пятница
Десятый день в ожидании САГНЕ.
Ночью из Кибиша были слышны выстрелы (он находится ниже Кидоулуй, под сопкой, и его можно видеть из Кидоулуй). Обстановка там явно накалена. Арипула пришел в большое волнение и все порывался свалить в Кибиш, где у него дом с Нгаранджей и посевы, сетуя, что под шумок у него разворуют кукурузу.
Ранним утром снимаем стоянку скота рядом с Кидоулуй. Юноша стрелой пускает кровь из бычьей вены, быстро наполняет колебасу, потом зажимает вену и, дуя, замазывает ранку землей. Кровь почти мгновенно останавливается.
Этот эпизод станет одним из центральных в фильме «Донга», мы называем его «три элемента». В центре — корова-мать, наполняющая 3 чаши-колебасы. Эти чаши плавно заполняются 3 цветами — Белым, Красным и Желтым. Молоко — Кровь — Урина.
Белый и Красный элементы составляют повседневный рацион этих людей. Желтый используется для обработки посуды и мытья.

Вернувшись в Кибиш, мы тут же столкнулись с представителем федеральной полиции, который уже поджидал нас, чтобы приставить к нам охранника — голого по пояс снизу милиционера из местных (типа напряженная обстановка, а он считает, что за нас в ответе). Мы попытались откреститься, но нам в ультимативной форме заявили: либо берете автоматчика, либо отправляетесь домой. Чтобы не вступать в долгие препирательства, мы согласились и быстро «разрулили» ситуацию: дали нашему охраннику 20 быр — его дневную оплату, и сказали: всем спасибо, все свободны. И он, очень довольный, ушел.

Арипула куда-то подевался. Зато в его доме, у Нгаранжи, что-то происходит, — там сидит старая знахарка Нгере, и совершает некий обряд. Оказывается, младший сын Арипулы, грудной Барбена, приболел, и знахарку вызвали его полечить. Нгере что-то бормочет, намазывает Барбену и Нгаранджу мелом и брызгает на них водой из миски. По мере того, как она делает руками круговые пассы над головой и плечами Нгаранжи и Барбены, сидящего у матери в заплечном мешке, вода в миске темнеет. Происходит это в силу колдовских причин или просто потому, что она все время окунала в воду грязные руки, нам неведомо. При этом обряде почему-то присутствует Нгатюрта, первая жена Арипулы. Вскоре мы выяснили, почему. После того, как «лечение» был закончено, началась дележка мяса специально по этому случаю зарезанной коровы. С колдуньей расплатились мясом. Нгатюрта тоже получила свою долю, ради которой она, собственно, и пришла.
Нгатюрта отправилась домой, взгромоздив на голову огромную коровью ногу, и уводя за собой детей — десятилетнюю летнюю Нгатаги («Луна») и пятилетнего Баркото («Колокольчик»). Как только она перевела детей через реку, появился Арипула в крайне возбужденном состоянии. Он отобрал у мамы малыша Баркото и повел его с нами в шалман: мол, сын должен больше времени проводить с отцом.
…Сидим у Инат, весь вечер идет оживленная беседа, шумно, все разгорячены, рекой льется тэдж. Арипула с потрясающей мимикой и эмоциональной жестикуляцией рассказывает об одной из главных битв своей молодости. Малыш Баркото свернулся калачиком на лавке возле размахивающего руками папаши и сладко спит, — ему не привыкать.
Пока мы сидели, налетел шквальный ветер, и началась гроза. Прибежали испуганные пацаны Бар-Дугу и Бар-Колим, наши подручные-дневальные, и сообщили, что мою палатку то ли снесло, то ли залило, — они не успели толком разобраться. Леня немедленно отправился в лагерь — оценить ущерб, а я остался в шалмане, — чему быть, того не миновать. Ночевали вповалку меж столов — Атикоре, Бар-Колима, Бар-Ання и я. Инад заботливо постелила циновки, но спать все равно было очень неудобно: тесно, колко, сыро, жестко и зябко. Короче, долгожданное завтра наступило нескоро.

02.10 — суббота
Одиннадцатый день в ожидании САГНЕ.
Утром, порядком разбитый, прихожу в лагерь. Воды в палатке по щиколотку, часть вещей уже сушится, — это позаботились наши пацаны, Бар-Дугу и Бар-Колим. С замиранием сердца разворачиваю пакет, где спрятано невосстановимое — дневник, второй том Селинджера и сури-амхаро-английский словарь. Вздох облегчения — все, конечно, изрядно вымокло, но не пропало.
Ближе к вечеру из ниоткуда нарисовался старичок Бар-Гиданг (мистер Браун), наш Оле-Лукойе, с очередной потрясающей историей — преданием о происхождении сури.
— Давным-давно мы были рыбами в реке Омо, — повествует шумагилле и рисует на земле 4 неровные линии, две подлиннее, а две — совсем короткие…
— Это что, две реки? — интересуемся мы.
— Нет, — глубокомысленно сообщает Бар-Гиданг, — это мы, семья сури, родители и двое детей.
— Это четыре рыбы? — догадываемся мы.
— Да. Потом мы вышли на землю у горы Шологой и стали ходить. С тех пор сури не притрагиваются к рыбе.
Действительно, мы заметили, что Сури никогда не едят рыбу.
Неожиданно прямо «за околицей» раздались звуки, которые мы узнаем из тысячи других — призывное улюлюканье, свистки и одиночные выстрелы. САГНЕ!
Эта битва, внезапно разгоревшаяся так близко, оказалась не особо масштабной. Такая спонтанная битва называется «моанна». Извечная тема: любовный треугольник, только по схеме «третий лишний». Парень отлучился, а сосед и давай его подружке «клинья подбивать». Она отказала, а еще рассказала «мужу-волшебнику». Тот не стерпел и назначил стрелку. Битва была достаточно короткой и компактной — прямо на опушке леса у Кибиша, пять-шесть поединков, один из них весьма кровавый. Семь-восемь участников, два основных оппонента, остальные просто пришли подраться.
Нам показалось, что не одни мы изнываем в ожидании большой САГНЕ, которая, увы, все еще откладывается по неизвестным нам причинам.

03.10 — воскресенье
Двенадцатый день в ожидании САГНЕ.
Снимаем сцену Кеджога (скарринга, или шрамирования). Нгаранджа терновой колючкой подцепляет кожу на руках, плечах и груди поочередно Сабекоре и Лемурей, и лезвием делает насечки, усеивая их тела выпуклыми кровоточащими ранками, которые потом превратятся в зернистые шрамы. Земля вокруг усеяна опавшими цветами дерева, похожего на сакуру. Темно-красные капли падают на белые лепестки. Сабекоре не сдерживает стонов и слез, и по окончании процедуры бросается ничком на землю и вздрагивает. Лемурей более стойко переносит эту косметическую экзекуцию.
Рядом ошивается Бар-Ання — наш Чингачгук, прозванный так за отвагу и воинственный характер. На его предплечье я замечаю знак — нечто среднее между костями из пиратского флага и символом бесконечности. Это — Ридой, знак, который насекают воины Сурмы, если убили Буми или бабуина. Он рассказывает, как к стойбищу подкрался Буми, чтобы угнать коров. Но Бар-Ання выстрелил первым, соблюдая Кодекс Сурмы (Правило № 1: если видишь буми, стреляй. Правило № 2: если буми успел направить на тебя ствол, см. правило № 1). Да уж, — подумал я, слушая рассказ Бар-Ання, — в его возрасте неприлично числить за собой одних бабуинов.
Наконец-то на нас начались административные гонения, — почти месяц, как мы в «заповеднике», а ни сном, ни духом… Федералы, во главе с племенным старостой, господином Ланджуй, выдвинули нам следующие требования: не спаивать население; не ходить голыми по поселку; не переходить речку после 4 p. m, т. к. на другой стороне, по их мнению, война. Господин Ланджуй, вообще серьезный политик и президент Сурмы, имеет целых 4 класса средней школы за плечами. Он оказался весьма адекватным и обаятельным человеком. Мы, в свою очередь, выразили полную лояльность и желание сотрудничать. Правда, уже очень скоро, посмотрев на себя со стороны, мы обнаружили, что нарушаем сразу все условия администрации: идем по поселку голыми — то есть в шортах, потом проставляем графинчик тэджа Арипуле — главному герою фильма «Донга», после чего в предзакатный час переходим вброд речку Кибиш, чтобы снять эпизод с рабочим названием «Над пропастью во ржи» — пацаны бегут по заливному лугу и имитируют САГНЕ.
Солнце садится над горами, благоухающая медоносная долина поет, стрекочет и как будто переливается звуками и запахами.

04.10 — понедельник
Тринадцатый день в ожидании САГНЕ.

Мужчины Сурмы делятся на возрастные категории примерно так: «эри» — до 13 лет, «люси» — до 35, «рори» — до 45 (этот статус выдается при женитьбе), «бари» — до 55 и «шумагилле» — старейшины, т. е., до упора. С женщинами проще: «седе» — девочка, «тери» — женщина. Но вообще-то представления о времени и возрасте у Сурмы невероятно размыты. Годы считаются по урожаям кукурузы (которых вообще-то бывает в году и два), а месяц — по лунному циклу. Отличной иллюстрацией тому может быть следующий случай. Вечером мы собрались всей командой на ужин, внимание как-то сфокусировалось на нашем любимце-подручном Бар-Колиме. Это очень обаятельный мальчик-подросток, с легким характером, веселый, со звонким заразительным смехом, покладистый, трудолюбивый — ангел, а не ребенок. И вот сегодня вечером мы с удивлением услышали, что ему не 10—12 лет, на которые он выглядит, да и ведет себя соответственно, а все 25. Причем сам Бар-Колима этот возраст яростно отрицал. Мы долго были уверены, что это не более чем розыгрыш. Разговор разгорался, вскоре парнишку довели до слез, потому что он никак не желал признавать, что ему двадцать пять лет. Легенда гласила, что он родился в Диме еще до того, как там был основан лагерь суданских беженцев («Колима» значит «Судан»), а было это более 20 лет назад. И якобы взрослый мужик Бартуре, ныне шеф полиции, который уже давно обзавелся семейством, сверстник Бар-Колима. Мы одновременно верим и не верим происходящему, а Бар-Колима сидит в углу заплаканный…
Тем временем наши героини Лемурей и Сабекоре уходят на месяц в Коркоро в старательскую артель. Золотая жила близ Димы — чуть ли не основной источник дохода окрестных племен. По итогам опроса старателей выясняем, что в хороший день моют золото на 50 долларов — космические деньги по местным меркам! «Почему же все поголовно не гнут спины на жиле круглый год?» — удивляемся мы. «Нет смысла, — поясняют, — ну купишь ты много коров, да отдашь их старшему брату, чтобы он смог выкупить невесту, да и вообще нам и здесь неплохо». Общинники есть общинники, — теория прибавочной стоимости им чужда.
Арипула провожает нас в лагерь через ночной поселок. По дороге расспрашиваем его об отношениях меж соплеменниками, в частности, между мужчинами и женщинами. Оказывается, до свадьбы юноши и девушки Сурмы абсолютно свободны в выборе своих партнеров. Днями любви до брака являются, как это не парадоксально, дни менструации, — во избежание нежелательной беременности. Такие «атрибуты цивилизации», как контрацептивы, аборты и КВЗ, здесь отсутствуют, а принцип «женится тот, от кого девушка залетела» соблюдается железно.

05.10 — вторник
Четырнадцатый день в ожидании САГНЕ.
Во время очередных съемок на стойбище неожиданно вспыхивает конфликт — один из местных «авторитетов», Олекибо («зеленый бык») стащил камеру и штатив в надежде на конфликт и последующий торг. Но мы разворачиваемся и всей командой уходим. Купаемся в реке, распевая сурмические песни. Появляется захватчик камеры, несколько напряженных мгновений… и вот мы уже идем с ним, что называется, «рука об руку», продолжая петь сурмические гимны. Птичка вылетела, ребенок успокоился.
О САГНЕ пока ничего не слышно. Мы собираемся отправиться в Кангини — это самая дальняя деревня народа Сурма, идти к ней надо через Маджи — «столицу» соседнего племени Дизи. Чужие там не ходят вообще, — слишком далеко и опасно: тамошние сури слывут очень воинственными. Но идти надо, — необходимо провести съемку в «краю непуганых суриков».
Когда мы обсуждаем поход в Кангини, появился пришедший из тамошних краев старик Олекоро («черный бык»). Для нас это стало неким знаком: как будто явился посланец с другой планеты. Отчасти так это и было, — но мы поняли это потом.

06.10 — среда
Пятнадцатый день в ожидании САГНЕ.
На речке была зафиксирована Т + 51, 7 градуса! Собираемся устроить «отходную» вечеринку в Кидоулуй, закупить гессо, записать песни, снять Болисай — зарубки победителя в САГНЕ. У молодого бойца Атикоре — 45 зарубок, у бывалого Арипулы — 401.
Люди селения кучковались по полу и возрасту, пили гессо, пели и плясали. Арипула произнес очередную прочувствованную речь о том, что Бар-Натуй (Леня) и Бар-Чарки (ВПС) скоро собираются отчаливать в Кангини, и потому пришли попрощаться и проставиться.
За ужином в шалмане Атикоре крепко высморкался, и прямо на Ленину ногу упала, по его собственному выражению, «целая лопата соплей». Атикоре посмотрел, смутно почувствовав недоумение соседа, и поспешно исправил свою бестактность — растер все это своей ногой.

07.10 — четверг
Утром выяснилось, что в Кангини мы не пойдем. САГНЕ! Арипула с самого утра был напряжен, лаконичен, явно настроен по-боевому. Покупаем мясо, наши бойцы моментально усаживаются в кибитку при мясной лавке, разделывают его и принимаются готовить и есть. Люди живут не просто сегодняшним днем, но тем самым «ослепительным мигом».
Все предвещало большую САГНЕ. Джаргуй против Гимире. В воздухе парная жара. Добираемся до Кидоулуй. Атикоре зачищает донгу неизвестно откуда взявшимся куском наждака. Потом всей шоблой выдвигаемся к месту САГНЕ — на поле у реки Годоння.
По дороге на битву слышим выстрелы и временами встречаем группы возбужденных людей. Буми совершили очередной набег на земли Сури. Убит мальчик и угнан скот. Неожиданно набрели на заброшенный сарай, где ночью прячутся Буми, когда совершают набеги («схрон»). Стены испещрены рисунками, — люди с автоматами, турумбель, коровы и фаллические символы.
У самой реки все останавливаются и начинают тщательно раскрашиваться мелом . Воины выводят друг у друга на спине, груди и бедрах затейливые узоры и круги белым, желтым и красным, наносят боевую раскраску. Нехитрые доспехи — плетеные волокнистые щиты, диаметром с тарелку, разбросаны вокруг. За многими воинами тянутся длинные разноцветные ленты — это «Кому», девушки вручают их своим избранникам перед битвой. «Кому» придают САГНЕ романтический оттенок рыцарского турнира. Иногда цвета ленты соответствуют именам воинов: у Арипулы — черно-белая, у Олереги — красная.
Вот уже в третий раз более 1000 человек сходятся перед нашими объективами в палочной битве. Гипнотические устрашающие гимны и приплясывания, черно-белые знамена, воины, разрисованные мелом и рыжей глиной, шрамами в виде леопардов, перьями и хвостами животных — неужели все это явь?! САГНЕ — чай против чай; тырма против чай, бале против всех. Тырма и чай — кланы дружественные. Когда нельзя угнать скот у Буми — угоняют у Бале. Каждая САГНЕ созывается по конкретным причинам — раздоры из-за женщин, по пьянке, из-за скота. Если убил, — отдай женщину в семью погибшего.
Многие женщины присматриваются к мужчинам и vise versa. Пьют гессо.
Пробираемся в самую глубину. Психологическим напряжением дело не ограничивается. Удары палок очень сильны и весьма болезненны, — иначе говоря, глаза на лоб лезут, — случалось нам получать палками по рукам и не только. Похоже, болевой порог у людей Сурмы сильно отличается от нашего. Они на палочные удары вроде бы даже и не реагируют.
Несмотря на кажущийся хаос, битва происходит по строгим правилам. Кое-что нам успел рассказать Арипула: «Донгу бросил — тайм-аут. На колени встал — ждет нового бойца, с кем еще биться. На спину лег — ждет поддержки болельщиков, пойте мне. Боевой клич — так же и коров своих зовем. Лучших бойцов все знают и боятся. Понимают, что крепко можно получить». А если человек в момент энергичного обмена ударами вдруг все бросает и выбегает из круга, — значит, он сдался. Удары колющие, то есть концом палки, — запрещены. Четыре основных удара примерно таковы: верхний правый, замах от правого плеча, верхний левый, и соответственно нижние. Блоков и защит почти нет, оба бойца практически открыты, дело в скорости — кто первый ударит, и в силе этого удара.
Эта битва стоит особняком среди тех, свидетелями которых мы стали, — несмотря на то, что сражались группы одного и того же клана Чай. Сказать, что хаос царил на поле боя — это не сказать ничего. Один из дуэлянтов был повержен наземь ударом в голову. Это нормально по законам САГНЕ, но материнский инстинкт не признает никаких законов, и мать лежащего в пыли юноши бьет обидчика. Мгновенно срабатывает эффект домино, и когда фронт женского мордобоя достигает мамы Бар-Ання, наш Чингачгук впадает в бешенство (маму не трожь!) и становится эпицентром рукопашного боя, периодически переходящего в перестрелку. В унисон этой перестрелки звучат другие. Кто-то вспоминает, что рядом убийцы его брата, и поле боя принимает черты блуждающего муравейника.
Нам это хорошо видно, потому что на этот раз мы с Леней, как опытные документалисты, заранее выбрали точки съемок общего плана — на невысоких деревьях рядом с полем битвы.
Битва в разгаре… и вдруг появился целый взвод бойцов с автоматами, снятыми с предохранителей, раздались выстрелы. Люди вернулись с войны с Буми и потребовали прекратить САГНЕ. Выстрелы учащаются, и со своего дерева я вижу, как гурьба ребятишек стремглав прыгает с соседних ветвей и несется прочь. Пока стреляют поверх голов, и линия огня приходится аккурат на линию наших с Леней «засидок». Кто-то снизу дергает меня за ноги. Прыгаю вниз и падаю ничком на землю. Леня залег неподалеку рядом с Бар-Гидангом, не выключая камеры, и старичок не перестает что-то оживленно вещать.
Такого накала САГНЕ нам видеть еще не приходилось. Мы совершенно вымотались из-за безумной жары и духоты, не говоря уже о сильнейшем нервном напряжении. Внезапно все стихает. И начинается дождь, столь желанный для нас. САГНЕ рассредоточивается.
Рядом оказывается Арипула, уже слегка остывший после драки. «Пойдем отсюда, — устало говорит он. — Дерьмо эта стрельба. Всегда так. На палках надо биться. Стрельба обычно из-за мести начинается — за убитых мстят, за старые долги. Слава Богу, так не часто случается. …»
Часа три дороги домой, и в сумерках, наконец, приползаем в шалман.
Необходимо снять чудовищное напряжение: все возвращаются смертельно уставшие, даже люди с камерой, которые, казалось бы, в битве непосредственного участия не принимали. Сидим у Инат — никакие. Много таджа.
Арипула произносят «речь», что после этой САГНЕ, мы стали членами его гуранняра (субклана). САГНЕ была большая, настоящая, мощная, но мы вели себя достойно, снимали отважно. Бывало, забегали в центр круга, не боясь получить палкой в жбан. Мы с удивлением слушали о собственной доблести. Острота ощущений притупилась: битва не первая, поэтому мы уже неплохо ориентировались в том, что происходит, а страха почти не было из-за азарта и горячки. Главная мысль — снять все как следует. Поэтому мы яростно пробивались вперед: где надо, работали локтями, пару раз пришедшие издалека воины пытались на нас наехать, прогнать, но мы разными способами противостояли, — с кем-то старались примириться, от кого-то резко отмахивались — мол, не мешай работать. И теперь, получив такую высокую оценку из уст Арипулы, мы ощутили, наверное, один из самых ярких и счастливых моментов в Сурме. Мы как будто слились с ними воедино. Что-то в этом роде мы и произнесли в ответной речи. «Бер мач» — торжественно ответил Арипула. Это его первое и единственное слово на «английском», означает — «большое спасибо (Thanks very much)».

08.10 — пятница
Ровно месяц назад мы летели из Франкфурта в Адисс-Абебу. Такое ощущение, что это было примерно полгода назад. Сравниваем с космическим путешествием, когда, «по гнусным теориям Энштейна», на Земле проходит 300 лет за год твоего пребывания в космосе. В Москве время летит несравнимо быстрее.
За завтраком обсуждаем грядущую свадьбу Атикоре и Бараду. Опять не обошлось без пресловутого треугольника — Сабекоре дала Кому (ленту на битву) Атикоре, а его выбор его пал на Бараду. Жениться он сможет, как только его сестра Лемурей выйдет замуж за юношу из деревни Дешу, и они получат много коров (хватит на выкуп невесты). Потом их часть перейдет родителям Бараду, его невесты, такая вот матримониальная миграция скота.

Каждая невеста имеет свою цену выкупа. Цена эта измеряется в коровах и автоматах, и зависит не только от красоты невесты, но и от эластичности ее губы, в которую можно будет вместить как можно больший бургуй.
Если из нескольких претендентов на невесту родители выбирают богатого, но нелюбимого ею жениха, то есть вероятность побега с любимым. Как правило, за год беглые молодые успевают обзавестись первенцем и минимальным поголовьем скота, обычно этого достаточно для того, чтобы вернуться в родительский дом и избежать расстрела молодого отца.

09.10 — суббота
Снимаем сцену, как Атикоре делает на «своем» дереве победные зарубки — «болисай». Как только воин Сурма выигрывает поединок на САГНЕ, он избирает для себя дерево, на котором делает зарубки. Сколько поединков выиграл, столько зарубок на этом стволе.
Под деревом этим сидел Арипула. Тут, откуда ни возьмись, прибежали женщины, принесли маленького ребенка и стали что-то втолковывать Арипуле. Тот долго отнекивался, потом сдался и выполнил то, что они просили: взял ребенка и длинным гвоздем вырвал у него два нижних зуба-клыка. Ритуал этот, «усури», практикуется с незапамятных времен. Во время эпидемий и серьезных недугов — падучей, столбняка, малярии — в эти дырки в нижнем ряду зубов детям вставляют тростинки, через которые их поят при потере сознания.
Атикоре, смущаясь, показывает нам ленты Кому, подаренные ему разными девушками. Лент много, даже очень. Отдельно, как драгоценность, он показывает Кому своей невесты — Бараду. «За что любишь Бараду?» — спрашиваем мы. «Всю ее люблю, как есть», — говорит со стеснительной улыбкой Атикоре. Совсем другой человек, — не такой, как обычно. Мы вынашиваем идею «проставить» ему коров и таким образом катализировать свадьбу. Тем временем Бар-Колима уже вторые сутки мотает срок в местной кутузке как возмутитель спокойствия. Он с кем-то повздорил из-за единственного в деревне велосипеда, подрался и оказался крайним.
Вернулся наш верный переводчик Чаги, с которым мы работаем не первый год. Мы собрали большой совет, обсуждаем состав выдвижения по маршруту Кибиш-Маджи-Кангини.
Вечером зашли в шалман попить чаю, и выяснилось, что Арипула побил Нгатюрту, и даже пригрозил ночью застрелить. За дело, — Нгатюрта совсем отбилась от рук: пьет и нецензурно выражается в отношении супруга.

10.10 — воскресенье
Выход наметили на семь утра, чтобы не идти по жаре, но, как говорится, «слава Богу, мы не немцы, — после обеда, помолясь, тронулись». Примерно половина пути проходит через такие заросли слоновой травы и прочих сорняков, что впору прорубать путь мачете, как в джунглях. Около четырех часов мы с трудом продирались в этих зарослях, постоянно сбиваясь с пути. Наградой стало предзакатное полотно обширной части той самой первозданной Африки, которая простирается вдоль границы Эфиопии и Судана. Горная долина просматривалась по горизонту на 400 километров, до самой дельты реки Омо. Контуры горы Шологой — прародительницы племени Сурма — отчетливо вычерчивали формы карты Эфиопии. Можно было увидеть даже плоскую гряду гор уже со стороны Кении, что сразу за озером Туркана. Лучи заката ударили в дождевую завесу, надвигающуюся оттуда, и образовали вертикальные радужные слои. Фантастика!
Через восемь часов весьма непростого пути мы, наконец, пришли в селение Маджи — центр соседнего племени Дизи. Дизи — пигмеистого вида земледельцы, очень мирные и выносливые. Весь груз наш тащили именно они, Сури не берутся за работу носильщика, — грузы у них обычно переносят женщины, а мужчины неспешно шествуют с автоматом на плече, тяжелее которого они ничего не носят. В Эфиопии есть песня о Маджи, которую поет для жениха невеста, готовая идти за ним на край света, и даже дальше — то есть в Маджи. Поселок напоминает Энтото, горный пригород Адисс-Абебы — эвкалиптовые рощи, гигантские кактусы «Этиопикус». Осталось несколько полуразрушенных домов, построенных еще итальянцами во время оккупации, и две православные церквушки.

11.10 — понедельник
Ночь прошла тревожно, — сильная боль в горле. Думал, что поцарапал костью, но оказалось веселее: эта самая кость еще торчит там, за левой миндалиной. Пришли в клинику, похожую на полуразрушенную дачу. Единственный доктор завтракает. На стене загадочный и очень оптимистичный плакат, смысл которого, насколько мне удалось понять, в том, что, независимо от конфессии, мы все потенциально ВИЧ-положительны. Было ли это предупреждением или объявлением относительно данного медицинского учреждения, осталось для меня тайной.
…Кость, с полпальца размером, оказалась похожей на рыболовную блесну.
Пришли ребята, оставшиеся ночевать в дороге, голодные и измотанные. Решили устроить в Маджи реабилитационный день. Перед закатом сняли роскошный эпизод: сидящих и беседующих над обрывом Сури. За ужином выясняем, что финансовые амбиции нашей команды абсолютно не соответствуют нашим возможностям. Мы с Леней решительно заявили: «в Кангини идет только тот, кто хочет идти; а кто недоволен едой, дорогой и пр., утром получает расчет и возвращается в Кибиш». Немедленно начались дебаты, разборки и предъявы на уровне младшей группы детского сада, причем завел всех наш «Ромео» — Атикоре. Лео сгоряча заявил: «Атикоре мне больше не друг», — и демонстративно вышел. Через некоторое время в моей каморке собрались Леня, Чаги и Арипула. Последний был явно недоволен поведением своих соплеменников.
Пришел один из наших помощников, Абдул из Маджи, и рассказал, что был сегодня у мамы дома. Там всюду зажжены свечи. «Спрашиваю — что такое? Мама говорит, — тебе сегодня 24». С некоторыми сложностями объясняем сурикам, что такое день рожденья, почему и как его отмечают. Сообразительный Абдул выкатывает полуторалитровую бутылку местной «анисовки», обстановка постепенно разряжается и теплеет, начинаются танцы.
Уже часа через два задушевная беседа с «нашими» суриками приводит меня к вопросу: «что, если жизнь меня забросит к вам без денег, пищи и одежды?» «Теперь мы вас знаем, — говорят они, — мы будем готовить вам пищу и дадим одежду».
Заходим с Абдулом выпить кофе в соседнюю хижину, звучит песня. Словаее можно перевести примерно так:: «что-то мне икается — видно кто-то меня вспоминает». За 5 тысяч километров от дома та же тема.
12.10 — вторник
Восьмичасовой переход в Кангини, каскад крутых спусков по гладкой тропе, и вот, наконец, мы у реки. Вода холодная и вкусная, как всегда бывает в горных реках. С этого берега открывается потрясающая панорама долины реки Омо и гора Сай.
К закату вошли в Кангини. Лишь завидев нас издали, дети в страхе разбегались, а те, что помладше — поднимали крик и ревели навзрыд. Уже позже вечером в беседе с вождем Экеди («белый хвост») мы выяснили, что большинство людей в окрестных деревнях никогда не видели белых, поэтому нас, очевидно, приняли за привидения или зомби.
Суровый вождь Экеди встретил нас вполне благосклонно. Начались переговоры. И тут выяснилось, что вождь крайне возмущен тем, что палатку поставили посреди деревни без его согласия, и требует бырення . На вопрос — сколько? — он, проведя рукой по шапке заплетенных в мелкие косички волос, ответил: «Дадите мне столько быр, сколько волос на моей голове». Мы пытаемся объяснить ему, что пришли послушать сказки, истории и легенды Сурмы, которых, как мы думаем, у него в избытке, и что принесли лекарство для людей его деревни, много бритвенных лезвий, и ему в подарок фотай. Это не производит на Экеди никакого впечатления. Тут слово берет доселе хранивший молчание Арипула. Оказывается, его мать — сестра Экеди, а сам Арипула, соответственно, его племянник. Он рассказывает дядюшке, что мы в Сурме уже второй месяц, были не раз на САГНЕ и, вообще, поиздержались. Обстановка разряжается, Экеди с сынишкой на руках усаживается у нас в палатке и по кругу идут остатки виски. Говорит, что дождей было мало, сорго в достатке не собрали, и поэтому битвы начнутся не раньше, чем через три месяца.

13.10 — среда
Дневка в Кангини.
Перед заходом солнца все собрались и смотрели, как переливаются облака и склоны гор, и внезапно улыбки озарили их лица… В этот момент я почувствовал, что все мы, хотя и живем невероятно далеко друг от друга, причем во времени дальше, чем в пространстве, являемся нераздельными частицами одной мощной космосистемы, в которой нет времени, да и пространство весьма относительно.
Экеди, невзирая на засуху и нехватку пищи в общине, забивает в нашу честь козла, а мы, в свою очередь, режем двух куриц. Детвора танцует и поет, мы пишем звук. Я прошу вождя подарить мне его стул, но выясняется, что он тотемный и достался ему от отца, как символ власти. Зато Экеди обещал мне новый стул к следующему нашему приезду .
Дружба-дружбой, а желание разгрузить нас на некоторое количество дензнаков, запас которых и так стремительно иссякает, разгорается с новой силой. При этом наблюдается полнейшая дезориентация относительно ценности купюр, как эквивалента товара. Так, за страусиное яйцо сначала попросили было 200 быр, но, не торгуясь ни секунды, отдали за 20. Остальные безделушки были выменяны на бритвенные лезвия.
Вечерние переговоры с вождем и ближайшим его окружением — двумя автоматчиками Олетула и Олечай, — заходят в тупик. Они заявили нам: никто отсюда не уйдет, пока не сочтемся. Надо сказать, что возмущение крайне редко присутствовало в наших отношениях с Сурмой, которые во многом определялись некой моделью игры с детьми, которым под елку положили автоматы Калашникова. Как в том анекдоте: мужчины это те же дети, только у них пиписьки большие. Но в этот вечер мое терпение лопнуло… Я позволил себе крепко повысить голос и высказал все, что думал: мол, что это за дружба, если вы пытаетесь удержать нас силой, и прочее в том же духе, — весьма пафосно и, главное, выразительно..
Мы улеглись спать в палатке, всю ночь рядом громко мычали коровы. Мы поняли, почему «корова» на языке Сурма звучит как «би», а «коровы» — «биу». Именно такой звук издают местные коровы вместо привычного нам «му-у».
Полночи мы с Леней проговорили о том, что ситуация накалена